6. О науке образности
В этот свой приезд в тайгу Владимир не был ограничен какими-либо сроками пребывания, его возвращения в Москву никто не ждал. Можно было в полной мере насыщаться информацией, получаемой от Анастасии. В частности, сошлись время и повод для того, чтобы напрямую спросить её о том, как получилось, что её род внезапно обособился и стал жить в тайге по своим правилам. Анастасия начала рассказывать:
«-- Когда настали времена и человечество не сотворять совместное, а разбирать творенья Бога устремилось, когда копьё уже летело, и шкуры преданных зверей на теле людей достоинством считаться стали, когда сознанье всех менялось и устремлялось по пути, ведущему к сегодняшнему дню. Когда не к сотворенью, а к познанью устремилась мысль людская, вдруг стали люди разбирать, как, вследствие чего мужчина, с женщиной сливаясь, великое удовлетворенье способен испытать.
Тогда впервые мужчины женщин стали брать, а женщины себя мужчинам стали отдавать не ради сотворенья, а для того, чтоб получить приятное двоим удовлетворенье. Казалось им, как и сейчас живущим людям кажется, оно происходит каждый раз, когда слиянье происходит мужского, женского начал, их плоти, видимых их тел. На самом деле, удовлетворенья от слиянья плотских тел неполны, скоротечны. В деяньях лишь утешных другие планы человеческого «Я» участья не принимают.
Последствием печальным плотских тех утех являлись дети их. Их дети были лишены осмысленных стремлений к цели для претворения Божественной мечты. И стали женщины рождать в мученьях. И дети подрастающие, в муках были жить обречены. Так до сегодняшнего дня мы и дошли. Одна из первых женщин, когда в мученьях родила своё дитя, увидела, что девочка новорождённая её, при родах ножку повредила и такой хиленькой была, что даже плача звук не издавала.
Ещё увидела та женщина, что тот, кто с нею плотскою утехой наслаждался, к рожденью равнодушным оставался, с другою женщиной утехи стал искать. И женщина, что стала матерью, на Бога вознегодовала. Грубо схватила девочку новорождённую свою, от всех подальше, в лесную чащу, не обжитую людьми, бежала. В отчаянье на Бога всякий раз слова со злобою бросала: «Зачем в Твоём, как Ты считал, прекрасном мире есть боль, есть зло, есть отреченье? Я всеми брошена. И тот, к кому ласкалась я, сейчас с другой ласкается, меня забыв. И это Ты их создал. Они -- Твои творенья, да?
Я злобой вся на них горю. Безрадостен мне мир Твой стал. Что за судьбу Ты для меня избрал? И почему уродливо, полумертво дитя родилось от меня? Я не хочу, чтоб видели его. Нет радости во мне от созерцания такого». Та женщина не положила – грубо бросила в траву лесную едва живой комочек – дочь свою. С отчаяньем и злобой прокричала слова, обращаясь к Богу:
-- Никто пусть не увидит дочь мою! А Ты -- смотри. Смотри на те мученья, что средь Твоих творений происходят. Она не будет жить. Я не смогу кормить рождённое дитя. Сжигает злоба молоко в моей груди. Я ухожу. Но Ты смотри! Смотри, как много в мире, созданном Тобой, несовершенства. Пусть умирает пред Тобой рожденье. Пусть умирает средь творенья, что создал Ты.
Со злобой и отчаяньем от девочки своей бежала мать. А девочка новорождённая одна, беспомощным комочком и едва дыша, одна осталась на траве лесной. Прамамочка далёкая моя в той девочке, Владимир, и была. Идущие с Земли, Бог ощутил отчаянье и злобу. Печаль и состраданье было в Нём к рыдающей, несчастной женщине. Но любящий её, невидимый Отец не мог менять её судьбу. На женщине, в отчаянье бегущей, свободы Им, же данной, был венец. Сам каждый строит человек свою судьбу. План материальный не подвластен никому. Лишь человек один его хозяин полновластный.
Бог – личность. Отец всему, не во плоти Он существует. Но комплекс всех энергий в Нём вселенских, весь комплекс чувств, присущих человеку, есть. Он радоваться может и переживать, грустить, когда один из сыновей иль дочерей свой путь к страданью выбирает. Он каждым днём надежды не теряет в том, что дочери Его, Его сыны Божественным пойдут путём. Не по указке, не под страхом, свободой пользуясь, определят они свой путь к совместному творенью, к возрожденью и к радости от созерцания его. Он верит, наш Отец, и ждёт. И жизнь Собою продолжает.
Представить сможет ли хоть кто-нибудь, что чувствовал Отец наш Бог, когда в Его лесу, среди Его творений новорождённое дитя тихонько умирало? Не плакала та девочка и не кричала. Сердечко маленькое замедляло ритм. Лишь иногда своими губками она искала сосок живительный, хотела пить. Нет плотских рук у Бога. Всё видящий, не мог Он девочку к груди Своей прижать. Отдавший всё, что может ещё дать? И тогда, Вселенную способный заполнить всю энергией Своей мечты, над лесом тем в комочек сжался. Он концентрировал над лесом энергии Своей любви. Любви ко всем Своим твореньям. Он воплощался через них в деяниях Своих земных.
Уж посиневших губ в траве лежащей девочки коснулась капелька дождя, и тут же тёплым ветерком подуло. Упала с дерева пыльца, и девочка её вдохнула. И день прошёл, и ночь настала, а девочка не умирала. Лесные твари, звери все, Божественной объяты негой, ту девочку своим детёнышем признали. Шли годы, девочка росла и девушкою стала. Лилит могу её назвать. Лилит улыбкой озаряла и ласкала мир, Богом созданный вокруг неё».
Не раз подходила Лилит к краю леса, чтобы наблюдать за жизнью людей. Жизнь эта казалась девушке малопонятной и странной. Среди мужчин того племени Лилит выделяла одного, который не считался удачливым охотником, потому что не мог далеко и точно бросать копьё. Более других был он задумчив и мечтателен, в уединении любил негромко напевать. Однажды, собрав лесные дары, вышла Лилит к толпе спорящих мужчин-охотников, среди которых находился и её избранник.
«-- Её увидев, замолчали все. Собою Лилит прекрасною была. Стан обнажённый не прикрыв, не ведала она, что у мужчин над всем желанья плотские уже преобладали. Они к ней бросились толпой. Она, дары свои, поставив на траву, смотрела, как похотью глаза, бегущих к ней, горели. И он, её избранник, бежал со
всеми».
Почувствовав волну агрессивной энергии, Лилит побежала обратно в лес. Бежала она легко и стремительно. Её преследователи не могли бежать с такой скоростью. Вскоре они устали и побрели назад к своим жилищам. Избранник Лилит отстал от всех и оказался в одиночестве. Тогда Лилит вышла из своего укрытия. Убедившись, что её любимый видит её, она просто стала ждать. Выбор её был сделан.
«-- Он повернулся и пошёл к Лилит. С ней рядом встал, она не убежала. В его протянутую руку свою ладонь, ещё робеющую, возложила. И вместе, взявшись за руки, они пошли, ещё ни слова не сказав друг другу. К полянке, где Лилит взрастала, шли поэт-отец мой и прамамочка моя. Шли годы, продолжался род. И в каждом поколенье моих предков стремленье хоть кого-нибудь обуревало прийти туда, где жил другой народ, так схожий внешне, но с другой судьбой. И шли они под видом разным. То среди воинов терялись, то среди жрецов, то, как учёные стремились представать, поэтами своей поэзией блистали.
Они пытались рассказать, что есть иной путь к счастью человека, что рядом Тот, Кто создал всё, лишь от Него не надо закрываться в угоду меркантильной суете, в угоду не Отцу, а сущностям иным не надо поклоняться. Они стремились рассказать и погибали. Но даже, когда женщина одна или мужчина оставались, они своей любовью находили друга среди живущих образом иным. И продолжался род, не изменившийся с Первоистоков своими помыслами, жизни образом своим.
-- Анастасия, подожди, -- меня как будто током мысль кольнула, -- ты говоришь, что погибали все. И длится так тысячелетья. И все попытки безуспешны, всё человечество идёт своим путём?
-- Да, все попытки были безуспешны моих прамамочек, отцов моих.
-- Все погибали, значит, да?
-- Все погибали, кто в люди шёл и говорить стремился.
-- Так это же одно лишь означает – и ты погибнешь, как и все. Ты тоже стала говорить. И здесь надеяться на что-то просто глупо. Ну, если никому не удалось мир, образ жизни общества сменить, зачем же ты …
-- К чему о смерти преждевременно твердить, Владимир? Смотри, вот я и продолжаю жить. И рядом ты, и сын взрослеет наш.
-- Но, что уверенность в тебя вселяет? Что заставляет верить, будто победишь именно ты, и вопреки попыткам неудачным твоих предков? Ты, как они, всего лишь говоришь»
Пожалуй, ошибка Владимира заключалась в том, что он поставил Анастасию в один ряд с её предками, которые погибли, пытаясь донести до народных масс Божественную истину. Поэтому, дескать, и у неё нет шансов избежать гибели. На самом деле, ещё дедушка Анастасии на встрече с Владимиром на ВДНХ объяснил ему, что после гибели родителей Анастасии у неё появился Небесный покровитель, принимающий образ пульсирующего шара голубоватого цвета с молниями внутри.
Кроме того, всего несколько дней назад перевозчик Александр поведал Владимиру историю о том, какая участь постигла «группу захвата», прибывшую с целью насильно захватить и увезти Анастасию с сыном в закрытую зону какого-то заповедника. Тогда пульсирующий огненный шар устроил «захватчикам» настоящий ад. Только после очень эмоциональной просьбы Анастасии «шар» вернул членов «группы захвата» в предшествующую реальность. Но страхи и другие переживания, разумеется, остались с ними до конца жизни.
Сам Владимир удивительным образом забыл о рассказах и дедушки Анастасии, и Александра. Что касается Анастасии, то она о своём Небесном защитнике предпочитала не упоминать. Вот и на этот раз она убедительным образом напомнила Владимиру о письмах читателей, опровергающих его обидные слова «всего лишь говоришь».
«-- Всё больше их становится, теперь их не свернуть с пути мечты, присущей только Богу. Ещё и миссия моя не завершилась, а в душах многих претворилось желанье то, что ждал Творец. И это – главное. Может быть, Творящий блеснул энергией какой-то новой! И чувства не обмануться мои, я ясно чувствую, Он снова все энергии Свои приводит в ускоренье. Рассвет грядёт для всей Земли. Земные дочери Его, сыны познают жизнь такую, какой творила жизнь энергия Божественной мечты. И ты, и я причастны к тому будем.
-- Ты как-то в общем говоришь, Анастасия. Скажи конкретнее, что люди должны делать?
-- Сейчас конкретнее, Владимир, не могу. Трактатов на Земле немало в жизни человечества бывало. Пред многими из них впадали люди в преклоненье. Но только все бессмыслены они. Трактаты мир не в силах изменить. Нет в трактатах смысла никакого. Всё человечество от сотворения живёт лишь чувствами влекомо».
Далее Анастасия излагает весьма трудную для первичного понимания и осмысления мысль. Она утверждает: всё, что делает каждый человек, опираясь на свой разум, имеет подсознательную цель обрести, хотя бы ненадолго, те чувства, те ощущения, которые испытывали люди периода Первоистоков.
«-- И наркоманов действия, что, тоже поиском является тех ощущений?
-- Конечно. Как и все, они стремятся эти ощущения найти, идя своим путём. Земное тело, подвергая истязаниям, употребляют зелье, чтоб на миг, хоть приблизительно оно им ощущение великое помочь познать смогло. И пьяница, всё забывая, морщась, горькую отраву пьёт лишь потому, что поиск ощущения прекрасного и в нём живёт. И напрягает мысль учёный, причудливый изобретает новый механизм, считает, будто механизм ему и всем другим поможет удовлетворение познать. Но тщетно.
-- А полководцы – Македонский, Цезарь, правители, что войны затевали, Гитлер тоже, что ли, чувства Первоистоков те искали?
-- Конечно. Чувствовать себя они хотели правителями всей Земли. Считали подсознательно, что такое сродни тому, что все интуитивно ищут. Но ошибались в том они».
Самому Владимиру посчастливилось пережить чувства человека, побывавшему в раю. Произошло это год назад. Тогда Анастасия, видя его усталость, добилась того, что ритм работы её сердца подстроился к сердечному ритму Владимира. О том, как для него изменился окружающий мир, и в целом о своих ощущениях Владимир рассказывает в главе «Прикосновение к раю» в своей первой книге.
«-- Почему так получается, Анастасия, что, когда ты говоришь о своих прародителях, всегда больше рассказываешь о матерях, о женщинах? О мужчинах, своих отцах – почти ничего. Как будто, твои отцы незначительны все в вашем роду были. Даже обидно за мужчин, отцов твоих.
-- Да, да, конечно, я расскажу тебе о том своём отце, что смог познать, производить субстанции живые, по силе большие, чем всё оружие сегодняшнего дня и будущее. Пред ними рукотворное ничто не может устоять, они способны мир менять земной. Уничтожать галактики иль создавать миры иные.
-- Вот это да! А где эта штуковина сейчас?
-- Её способен каждый человек земной произвести, если поймёт, почувствует … Египетским жрецам часть тайны передал отец. Вот и сейчас, сегодня правители земные в государствах правят по схеме, механизму тех жрецов. Всё меньше смысл и механизм правленья понимают. Не совершенствовался этот механизм, а деградировал с веками.
-- Постой, постой, по-твоему выходит, что сегодняшние президенты управляют странами по схеме или по указке древних жрецов Египта?
-- С тех пор существенного ничего в схему правления не привносил никто. Осмысленности механизма правления сообществом людей сегодня нет у государств земных.
-- Так просто в этом убедиться трудно, ты по порядку всё попробуй рассказать.
-- Попробую всё по порядку рассказать, а ты понять попробуй.
Десятки тысяч лет назад, когда мир не познал ещё величие Египта, когда такого государства не существовало, людское общество на множество было разделено племён. Отдельно от людского общества по своим законам семья жила: мой праотец, прамамочка моя. Всё, как в Первоистоках, как в раю на их полянке окружало. Два солнца было у красавицы прамамочки моей. Одно – то, что светило, всех лучом восхода пробуждая к жизни, второе – её избранник.
Всегда вставала первою она, в реке купалась и ждала. Ждала, когда проснётся он, её любимый. Он просыпался, первый взгляд его она ловила. Когда встречались взгляды их, всё окружающее замирало. Любовь и трепет, негу и восторг пространство с восхищением в себя вбирало. В заботах радостных день проходил. Задумчиво смотрел отец всегда, как солнце опускалось пред закатом, потом он пел.
Она с восторгом затаённым пению внимала. Тогда ещё не понимала прамамочка моя, как в песнь вплетённые слова формировали образ новый, необычный. О нём всё чаще ей хотелось слушать, и, словно чувствуя желания прамамочки, отец пел всякий раз, черты всё ярче необыкновенные рисуя. Незримо образ стал меж ними жить.
Однажды утром пробудившись, мой праотец не встретил, как обычно, взгляд любви. Не удивился он, спокойно встал и по лесу пошёл. В укромном месте увидел он притихшую прамамочку мою. Она стояла, прислонившись к кедру. Притихшую, за плечи взял её отец. Она взгляд, повлажневший, на него не поднимала. Он прикоснулся пальцами слегка к слезинке, по щеке сбежавшей, и нежно ей сказал:
-- Я знаю. Ты думаешь о нём, любимая моя. В том не твоя вина, любимая моя. Я ухожу. Теперь я к людям ухожу. Я смог познать, как образы прекрасные творятся. О том я людям расскажу. Что знаю я, познать другие смогут. И образы прекрасные в сад первозданный приведут людей. Субстанций образов живых нет ничего сильнее во Вселенной. Даже любовь твою ко мне смог образ, сотворённый мною, победить. Теперь я образы великие смогу творить. И будут людям образы служить.
Дрожали плечи у прамамочки моей, и голос задрожавший прошептал:
-- Зачем? Ты, мой любимый, сотворил любимый мною образ. Он незрим, а зримый ты уходишь от меня. Наше дитя уже шевелится во мне. Что расскажу ему я об отце?
-- Мир будет образы прекрасные прекрасным сотворять. Образ отца взрослеющий наш сын себе представит. Если достойным образа, представленного сыном, я стать смогу, то сын меня узнает. Коль недостойным буду представления его, останусь в стороне, чтоб не мешать стремлению к прекрасному, к мечте.
Непонятый прамамочкой, он уходил, мой праотец. Шёл к людям. Шёл с открытием великим. Шёл для всех будущих сынов своих и дочерей, в стремленье мир для всех прекрасным сотворить. В те времена между собою враждовали племена, живущих на Земле людей. И в каждом племени стремились побольше воинов взрастить. И среди воинов невзрачными считались те, кто к земледелию, к поэзии стремился. И были в каждом племени -- жрецы.
Они людей пугать стремились. Но цели ясной не имели, испуг других им утешением служил. И тешил каждый самолюбие своё тем, что будто больше, чем все, от Бога получил он что-то. Из нескольких племён мой праотец поэтов смог собрать, жрецов. Всего их было девятнадцать человек: одиннадцать поэтов, семь жрецов, мой праотец. В уединённом и пустынном месте они собрались. Певцы сидели скромно, напыщенно жрецы отдельно восседали. Мой отец им говорил:
-- Вражду и войны можно прекратить. В едином станут государстве жить народы. В нём справедливым будет вождь, и каждая семья от бед войны избавится. Друг другу люди станут помогать. Сообщество людское свою дорогу в первозданный мир найдёт.
Но над отцом жрецы вначале посмеялись, говоря ему: «Кто же захочет власть свою отдать другому добровольно? Чтобы в единое все племена собрать, сильнейшим кто-то должен стать и победить других, а ты ведь хочешь, чтобы не было войны. Наивна речь твоя. Зачем призвал нас, несмышлёный отрок?».
И собрались жрецы уйти. Отец остановил словами их такими:
-- Вы – мудрецы, и мудрость ваша нужна, чтобы законы для людского общества создать. Я силу дать могу такую каждому из вас, что ни одно оружие, рукою сотворённое людской, ей противостоять не сможет. Когда использовать во благо будете её, всем к цели, к истине, к счастливому восходу она прийти поможет. Когда, владеющей ей, возжелает в неблагостном намеренье с людьми сразиться, погибнет сам.
О небывалой силе весть жрецов остановила. Старейший жрец и предложил отцу:
-- Коль ты знаком с какой-то силой необычной, нам скажи о ней. И если действенна она, способна государства строить, останешься средь нас в том государстве жить. Совместно будем мы творить законы общества людского.
-- Затем к вам и пришёл, чтоб рассказать о силе необычной, но перед этим вас прошу назвать правителя из всех известных вам. Правителя, который добр, не алчен, в любви живёт с семьёй и о войне не помышляет.
Ответил старый жрец отцу, что есть один правитель, который всех сражений избегает. Но племя малочисленно его, в нём не стремятся воинов прославить, и потому немногие в нём воинами стать стремятся. А чтоб сражений избегать, им часто стан приходится менять и кочевать, другим места, пригодные для жизни, оставлять, на неудобицах самим селиться. Египт вождя того зовут.
-- Египтом то государство будет называться, -- сказал отец. – Три песни вам спою. Певцы-поэты, в разных племенах запойте песни эти людям. И вы, жрецы, среди людей Египта поселитесь. Из разных мест к вам будут семьи приходить, их встречайте добрыми законами своими.
Отец три песни спел собравшимся. В одной он образ справедливого правителя создал, назвав его Египтом. В другой дал образ сообщества людей, живущих вместе. В третьей – образ любящей семьи, детей счастливых в ней, отцов и матерей, живущих в необычном государстве.
Обычные, всем ранее знакомые слова в трёх песнях были. Но в них фразы строились такими, что слушавшие с затаённым дыханием внимали им. Ещё мелодия звучала голосом отца. Она звала, манила, увлекала и создавала образы живые. Ещё Египетского государства не существовало наяву, ещё не возводились его храмы, но знал отец, всё явится следствием того, к чему мысль человека и мечта, в единое сливаясь, призывали. И пел отец, владевший силой той, что человека отличает от всего, что власть ему даёт над всем, что позволяет человеку назваться сыном Бога и творцом.
Певцы-поэты, вдохновением пылая, эти три песни пели в разных племенах. Людей собою образы прекрасные влекли, и люди шли из разных мест в Египта племя. Через пять лет всего из небольшого племени Египетское государство народилось. Все остальные племена, что некогда значительней других считались, попросту распались. И ничего правители воинственные сделать не могли против распада. Их власть слабела, исчезала, их что-то побеждало, но не было войны.
Привыкшие в материи сражаться, они не ведали, как образы над всем сильны, те образы, которые душе людской по нраву, те образы, которые влекут сердца. Пред образом, даже одним, но искренним, незамутнённым постулатом меркантильным, бесполезны войска земные, копьём вооружённые или любым иным оружием смертоносным, повержены окажутся войска. Пред образом войска бессильны.
Египетское крепло государство, разрасталось. Его правителя жрецы назвали фараоном. Жрецы, уединившись в храмах от суеты людской, законы создавали, им следовать правитель-фараон обязан был. И каждый житель рядовой их исполнял с желаньем. И каждый жизнь свою равнять по образу стремился. И в главном храме, среди жрецов главнейших, отец мой жил. И девятнадцать лет жрецы ему внимали. Науку, высшую из всех наук, стремились познавать – как образы великие творятся.
Однажды, через девятнадцать лет, верховный жрец собрал к себе приближённых жрецов. Они входили чинно в главный храм, в который доступа даже для фараона не было. Верховный жрец на троне восседал, все остальные ниже сели. Улыбчивый отец среди жрецов сидел. Верховный жрец собравшимся сказал:
-- Великую науку мы познали. Всем миром позволяет управлять она, но чтобы власть наша была над всем навечно, из этих стен даже крупицы знания о ней нельзя отдать. Мы свой язык должны создать и изъясняться меж собою будем им, чтоб даже невзначай никто из нас не мог проговориться. Трактатов множество в века на разных языках в народ отправим. Пусть все дивятся, думают, что всё мы излагаем. И будем излагать мы множество наук чудесных и открытий разных так, чтобы от главного всё дальше уходили простолюдины и правители. А мудрецы в грядущих пусть веках трактатами мудрёными, науками других дивят. От главного при этом, удаляясь сами, и других от главного подальше уведут.
-- Пусть будет так, -- с верховным согласились все.
-- Ещё один вопрос нам нужно разрешить немедля. За девятнадцать лет ученья постигли мы, как образы творятся. Любой из нас теперь способен образ сотворить, который может мир менять, разрушить государство или укрепить. И всё ж загадка остаётся. Сказать мне может кто-нибудь из вас, всё ж почему, по силе разный у каждого творится образ? И почему по времени мы долго так творим?
Жрецы молчали. Никто ответ не знал. Верховный продолжал, слегка возвысив голос, и посох в его руке от напряжения дрожал, когда верховный всем сказал:
-- Меж тем средь нас один способен быстро образы творить, и сила их непревзойдённой остаётся. Все мы сейчас понять должны, что меж собою не равны. Не важен сан, каким из нас кто обладает. Пусть каждый знает, среди нас один над всеми может властвовать незримо, тайно. Он волен силой образа, что сотворять способен, возвеличить каждого или убить. Один способен государств судьбу решить. Я, жрец верховный, властью, данной мне, способен поменять соотношенье сил. Закрыты двери храма, в котором мы сейчас сидим. Снаружи верная охрана без приказа моего дверь не откроет никому.
Жрец верховный с трона встал, медленно ступая и посохом стуча по плитам каменным, пошёл к отцу, посередине храма вдруг остановился и, глядя на отца, сказал:
-- Сейчас ты выберешь из двух один свой путь. Вот первый. Сейчас для всех ты тайну силы образов раскроешь, расскажешь, как и чем они творятся, и тогда объявлен будешь ты жрецом после меня вторым и станешь первым, когда уйду я. Перед тобой живущие все будут преклоняться.
Но если тайну не раскроешь нам свою, перед тобой другой престанет путь. Ведёт он только в эту дверь. Жрец указал на дверь, ведущую из зала храма в башню, в которой не было ни окон, ни вторых дверей наружных. У башни той высокой с гладкими стенами площадка наверху была. С ней раз в год в определённый день перед собравшимся народом пел отец или иной какой-то жрец.
Верховный, указывая отцу на дверь, что вела в эту башню, ещё добавил:
-- Ты в эту дверь войдёшь и никогда не выйдешь из неё. Я дверь замуровать приказ отдам, лишь маленькое в ней окошечко оставить прикажу, через него ты будешь пищи минимум иметь на каждый день. Теперь решай, из двух какой сам выбираешь путь».
Праотец Анастасии внешне никак не показал своего отношения к вероломному поведению верховного жреца. Вопрос выбора пути для него не существовал. Великому мыслителю-гуманисту, выдающемуся поэту и певцу не нужны были ни власть над людьми, ни их поклонение ему. Поэтому он спокойно вошёл в дверь башни, которая за ним закрылась.
Наступил день, в который людская толпа собралась у башни храма, чтобы послушать любимого певца. Верховный жрец разрешил праотцу Анастасии выступить перед народом, поскольку его отсутствие могло вызвать кривотолки и даже смуту, чего жрецы не желали. Всё должно походить на привычный ритуал общения певца со слушателями.
«Когда народу множество перед башней собралось, отец к народу на площадку башни вышел. Он весело смотрел на ждущую толпу. Ни слова не сказал он людям про свою судьбу. Просто запел. Песнь голосом ликующим лилась, формировался образ необычный. Народ ему собравшийся внимал. Песнь завершил свою отец и сразу начал новую.
Пел целый день стоящий наверху певец. Когда день близился к закату, он всем сказал: «С рассветом новые услышите вы песни». И пел собравшимся отец на второй день. Народ не знал, что и воды уже певец, в темнице живущий, от жрецов не получал. На третий день с рассветом поднялся на площадку вновь отец. Он улыбался, на толпу людей смотрел. Глазами всё искал в толпе кого-то.
Ему бродячие певцы приветственно махали и поднимали инструменты свои вверх, и струны инструментов трепетали под руками вдохновенными певцов. Отец им улыбался и всё внимательнее обводил толпу глазами. Увидеть сына своего хотел отец. Увидеть сына, рождённого любимой девятнадцать лет назад в лесу. Вдруг из толпы к нему донёсся голос звонкий, молодой:
-- Скажи, поэт великий и певец. Ты наверху стоишь над всеми высоко. Я здесь внизу, но почему мне кажется, ты будто близкий мне, как будто мой отец?
-- Что ж ты, юнец, отца не знаешь своего?
-- Мне девятнадцать лет, не видел я отца ни разу. Мы с матерью моей одни живём в лесу. Отец ушёл от нас до появленья моего.
-- Скажи мне, юноша, вначале, каким ты видишь мир вокруг?
-- Прекрасен мир рассветным днём и на закате. Чудесен и многообразен он. Но портят люди красоту земную, страдания друг другу причиняют.
С высокой башни голос отвечал:
-- Ушёл отец от вас, быть может, потому, что стыдно стало пред тобой ему за мир, в который он тебя приводит. Ушёл отец твой, чтоб сделать этот мир прекрасным для тебя.
-- И что же, верил мой отец, что он один сумеет мир переиначить?
-- Наступит день, и все отцы поймут, что именно они за мир в ответе, в котором дети их живут. Наступит день, и каждый осознает, что прежде чем дитя любимое в мир привести, необходимо мир счастливым сделать. И ты о мире должен думать, в котором будет твоё чадо жить.
Скажи мне, юноша, как скоро твоя избранница должна родить?
-- Нет у меня избранницы в лесу. Там мир прекрасен, множество друзей. Но не знаком я с той, которая захочет пойти со мной в мой мир, а я его оставить не могу.
-- Что ж, пусть пока ещё не видишь ты избранницу прекрасную свою, зато есть время у тебя для будущего вашего ребёнка мир хоть немножко радостнее сделать.
-- К тому стремиться буду, как и мой отец.
-- Ты – не юнец уже. В тебе течёт кровь молодца, поэта будущего и певца. О мире расскажи своём прекрасном людям. Давай с тобою вместе мы споём. Вдвоём споём о будущем, прекрасном мире.
-- Кто может петь, когда звучит твой голос, поэт великий и певец?
-- Поверь мне, юноша, и ты так сможешь петь. Я – строку первую, вторую – ты. Только смелее подпевай, поэт. Отец запел с высокой башни. Над головами у собравшихся людей, эхом подхваченный летящий голос, ликуя, выводил строку:
Я встаю, мне рассвет улыбается …
А из толпы, внизу стоящей, вдруг чистый, звонкий голос ещё несмело продолжал:
Я иду, и мне птички поют …
И за строкой отца строка звучала сына, а иногда, в единое сливались голоса, и песня звонкая о радости звучала.
Певец на башне пел всё тише, и вскоре голос с башни замолчал. Певец на башне покачнулся, но устоял и улыбнулся людям. И до конца внимал, как голос сына всё крепчал! Сына-певца, стоящего внизу. Когда оконченною песня та была, отец, стоявший на площадке башни, людям помахал рукой, прощаясь. От глаз людских чтобы укрыться, на пять ступенек лестницы ведущей вниз, спустился. Слабеющий, сознание теряя, он до предела напрягал свой слух. Потом услышал, ветерок донёс слова, что его сыну, юноше-певцу, красавица шептала пылко молодая: «Позволь мне, юноша, позволь … Я за тобою, я с тобою в мир прекрасный твой войду …».
На каменных ступенях башни замурованной терял сознание и умирал с улыбкою отец. С последним вздохом губы прошептали: «Продлится род. В кругу детей счастливых будь счастлива, любимая моя». Сердцем услышала прамамочка его слова.
Потом слова из песни двух моих отцов в тысячелетиях поэты повторяли. Сами собой в поэтах разных стран, времён слова из песни той и фразы нарождались. На разных языках они звучали. Слова простую истину несли, сквозь постулаты прорывались. Вот и сегодня вновь звучат они. Кто расшифрует строки их, но не умом, кто своим сердцем осознает, тот многое из мудрости познает».
ДЕВЯТЫЙ ПАКЕТ ЗНАЧИМЫХ ВЫСКАЗЫВАНИЙ АНАСТАСИИ (О НАУКЕ ОБРАЗНОСТИ И ГОСУДАРСТВЕННОМ УСТРОЙСТВЕ)
«-- Жрецы создали тайную науку. Наукой образности называлось их ученье, науки все другие от неё пошли. Жрецы верховные, чтоб засекретить главное, науку образности расчленили всю по разным направлениям, других жрецов заставив думать. Так астрономия и математика, и физика позднее родились, и множество других наук, оккультных в том числе. Всё так построили лишь для того, чтоб, увлекаясь частностями, никто не мог до главного учения добраться. Чтоб свою власть над всем земным навечно сохранить. И так они старались тайну сохранить, что их потомкам, сегодняшним жрецам, лишь тысячная часть науки той досталось.
-- Но что это за главное учение?
-- Наука эта позволяет человеку мысль ускорять и образами мыслить, весь космос сразу охватить и в микромир проникнуть, невидимые, но живые образы-субстанции создавать и управлять с их помощью большим сообществом людей. Религий множество с помощью науки этой получилось. Тот, кто даже слегка её познал, неимоверной властью обладал, мог страны покорять, свергать царей с престола.
-- И что же, всего один лишь человек мог покорить страну?
-- Да, мог. И схема в том проста.
-- Истории сегодняшней подобный факт известен хоть один?
-- Известен.
-- Расскажи о нём. Я что-то не припомню ничего подобного.
-- Зачем, рассказывая, время тратить, вернёшься – прочитай о Раме, Кришне, Моисее. И ты увидишь творенья их, жрецов, познавших часть науки образности тайной. В Завете Ветхом есть пример, когда жрецы между собой состязались в том, кто сильнее в образах творит. Жрец Моисей и фараона высшие жрецы. Бросал перед всеми Моисей свой жезл и превращал его в змею. И тоже самое жрецы, которые при фараоне были, повторяли. Потом змея, что Моисей создал, других змей поглотила.
-- Так что, всё это, правда, было?
-- Да.
-- Я думал, вымысел или какая-то иносказательность.
-- Не вымысел, Владимир, всё было точно так, как говорится в Ветхом Завете о состязании том.
-- А для чего им надо было состязаться так друг перед другом?
-- Чтоб показать, кто может образ сильный создавать, способный победить других. И Моисей всем показал, что он – сильнейший.
После чего бессмысленно с ним было воевать. Необходимо только просьбы выполнять его, не воевать. Но не послушал фараон, остановить пытался израильтян, идущих под предводительством Моисея, и образа, им сотворённого. Но воины народ Израиля остановить не в силах были, народ, в котором образ жил сильнейший. Потом ты можешь прочитать, как побеждал народ Израиля другие племена, брал города. Как он свою религию создал и государство.
Померкла слава фараонов. Но, когда ещё сильнее всех были жрецы Египта в творении образов великих, когда просчитывать могли, какие действия в народе произведёт творимый образ, процветал Египет, управляемый жрецами. Из всех известных государств, что были созданы после последней катастрофы на Земле, Египет дольше всех в расцвете был. Роль власти исполнительной внешне на фараонов возлагалась. Но главною задачей фараона была задача образ правителя мудрого собою олицетворять. Решения важные готовились не фараоном. Когда пытались фараоны власть полностью себе забрать, слабело сразу государство.
Каждый фараон был, прежде всего, посвящён на царствие жрецами. С младенчества учился у жрецов и фараон, науку образов стремился познавать. Её освоивший азы, лишь мог назначенным на царство быть. Структуру власти, что была тогда в Египте, сегодня можно так обрисовать. На самом верху стояли тайные жрецы, потом жрецы, что обученьем занимались и правосудие чинили. Контроль над государством внешне осуществлял совет из представителей сословий всех жрецов, а фараон правил по их законам и указам. У представителей общин было немало власти исполнительной, считалось, независимы они. Примерно так всё было, как сегодня.
У многих государств есть президент, правительство, как исполнительная власть. Парламент, как жрецы из прошлого, законы издаёт. Отличие лишь в том, что ни в одной стране быть президентом негде поучиться, как фараон учился у жрецов. И тем, кто заседает в совете, думе или конгрессе – им тоже негде поучиться, пред тем, как правящий закон издать. Где мудрости законодателям учиться, когда наука образности в тайниках хранится. Вот почему и хаос в государствах многих. Структура власти мало что меняет. Всего важнее, что стоит за ней. И если о египетской структуре говорить, то не она, не фараоны и даже не жрецы Египтом управляли.
-- А кто?
-- Всем управляли образы в Египте древнем. Им починялись и жрецы, и фараоны. Из науки древности об образности тайной, совет из нескольких жрецов взял образ фараона – правителя справедливого. Таким взял образ, каким им представлялся он в то время. Манеры поведения, и внешнее убранство, и образ жизни фараона на тайном том совете обсуждались долго. Потом обучали одного из выбранных жрецов, чтобы на образ он похожим стал. Старались выбрать из сословий царских претендента.
Но если внешне или по характеру не подходил никто из царской крови, то жрецы могли любого взять жреца и выдать именно его за фараона. Обязан был пред всеми жрец-фараон всегда и соответствовать задуманному образу, особенно тогда, когда среди народа появлялся. Потом в народе каждый человек незримый образ над собою ощущал и действовал, как понимал. Когда народ поверит в образ, когда по нраву образ большинству, с желаньем каждый будет следовать ему, и в государстве нет необходимости огромную надсмотрщиков-чиновников строить структуру. Такое государство крепнет, процветает.
-- Однако же, сегодня и без образов живут и процветают государства. Америка, Германия. И наш Советский Союз до перестройки огромным государством был.
-- Без образа, Владимир, и сегодня не могут государства обходиться. Лишь то сегодня относительно других и процветает государство, в котором образ правит наиболее приемлемый для большинства людей.
-- Но кто ж его сегодня создаёт? Сегодня ж нет жрецов.
-- Жрецы есть и сегодня, только по другому называются они, и знаний всё меньше от науки образности в них. Расчёты долгосрочные и беспристрастные не в силах сделать современные жрецы. Поставить цель и образ сотворить достойный, чтоб к цели был способен привести страну.
Совсем недавно к образу коммунизма стремились люди, но образ коммунизма ослабел. Теперь стремишься ты к чему, и в государстве, все живущие, к чему стремятся?
-- Теперь мы строим … Ну, может быть, капитализм или ещё что-то, но чтоб так жить, как в развитых странах люди живут – в Америке, Германии. Ну, в общем, чтоб демократия была, как там, у них, и достаток больший.
-- Теперь у вас отождествлён образ страны и справедливого правителя в ней по образу тех стран, что ты назвал?
-- Ну, пусть по образу тех стран.
-- Но это говорит о том, что оскудели знания совсем жрецов страны, в которой ты живёшь. Нет знаний. Нет сил у них, чтоб образ сотворить достойный, способный повести своим путём. Обычно в ситуации такой все государства умирали, тысячелетий так история гласит.
-- Но что плохого, если мы жить станем все, как, например, в Америке или Германии живут?
-- Владимир, посмотри внимательнее сам, сколько проблем в тех странах, что назвал ты. Сам и ответь себе, им для чего полиция нужна очень большая и множество больниц? И почему всё больше самоубийств происходит? И куда едут люди отдыхать из городов богатых и больших тех стран? Всё большее количество чиновников им требуется назначать за обществом следить. Всё это говорит, что образы слабеют и у них.
-- И что же получается, мы стремимся к их слабеющим образам?
-- Да, получается, тем самым и продлеваем ненадолго их жизнь. Когда образы ведущие уничтожали в твоей стране, в ней новый образ не создали. И поманил всех за собой тот образ, что живёт в другой стране. Если ему поклонятся все люди, то перестанет существовать твоя страна – страна, теряющая образ свой.
-- А кто его сегодня способен создавать? Сегодня ж нет жрецов?
-- Есть люди и сегодня, которые лишь только тем и заняты, что образы творят, просчитывают образов способность увлекать народ, и часто их расчёты верны бывают.
-- Я что-то не слышал даже о таких.
-- Владимир, вспомни, когда пора приходит выбирать вам новых депутатов или из нескольких -- единого правителя, он президентом называется сейчас, пред вами представляют образ их. А образ тот и формируют люди, которые своей профессией избрали образы творить.
У кандидатов разных есть несколько таких людей. И побеждает тот, чей образ всех приятней получился для большинства.
-- Как образ? Всё ж они – реальные, живые люди. Они сами на собраниях перед избирателями выступают и по телевизору сами выступают.
-- Конечно, сами, только им советуют всегда, где и как себя вести, что говорить, чтоб образу, приятному для многих, соответствовать. Вот так и получается всё время, что множество творится образов, но нет единства полного средь них. Нет образа единого, способного собою всех увлечь и к цели привести. Нет образа, а значит, вдохновенья нет, неясен путь, сиюминутна, хаотична жизнь.
-- Так кто ж тот образ может сотворить? Жрецов сегодня мудрых, значит, нет. И о науке образности я от тебя впервые слышу, той, что жрецам преподавал твой праотец.
-- Немного ждать осталось, будет образ сильный у страны. Он победит все войны, и мечты людские прекрасной явью претворяться станут в твоей стране, потом – по всей Земле».
Совершенно естественно и вполне предсказуемо Владимир задал вопрос:
«-- Анастасия, скажи … Скажи, ты науку образности знаешь в совершенстве? Ты обладаешь знаниями древних тех жрецов?
С волнением я ждал её ответа, но без волнения спокойный голос отвечал:
-- Я знаю то, что праотец мой тем жрецам преподавал. И то, чего сказать отцу жрецы не дали. И новое ещё сама познать, почувствовать стремилась.
-- Теперь я понял! Я предполагал! Науку образности ты лучше всех других познала. И ты перед людьми предстала, сама свой образ сотворив. Для многих ты – богиня, добрая лесная фея, мессия. Так в письмах пишут о тебе читатели. А я предстал пред всеми недоделком, но ты сама при этом выше всех превознеслась, и ты, что будет так, заранее сама об этом знала.
-- Владимир, ничего перед тобой я не скрывала.
Анастасия поднялась с травы, напротив меня встала, руки опущены, в глаза глядит и продолжает:
-- Мой образ лишь сейчас не каждому понятен. Но образ тот, другой, когда перед людьми предстанет, останется и мой. Похож мой образ будет на уборщицу, которая лишь паутину с главного снимает.
-- Какую паутину? Скажи ясней, Анастасия, еще, что хочешь сотворить?
-- Перед людьми хочу я образ Бога оживить. Его великую мечту для каждого понятней сделать. Его стремления в любви каждый живущий сможет чувствовать. Сегодня в этой жизни может стать счастливым человек. Дети сегодняшних людей все будут жить в Его раю. Я – не одна. Ты – не один. И рай предстанет общим сотвореньем.
-- Постой, постой. Теперь я понимаю, твои слова переламывают многие ученья. Их авторы, последователи набросятся не только на тебя, но и меня обхают. А мне, зачем эти проблемы? Не буду я писать всё, что о Боге скажешь.
-- Владимир, испугался ты лишь предстоящей непонятно с кем борьбы.
-- Да всё понятно мне. Обрушатся все те, кто возглавляет разные конфессии. Своих фанатов-последователей на меня будут натравливать».
В определённой степени реакцию Владимира, его возражения можно понять: за честь открывать совместно с Анастасией райские врата, возможно, придётся заплатить слишком высокую цену. Вот почему его организм, его чувство самосохранения повышено эмоционально отреагировали на возможную опасность. Но вскоре наступило успокоение. Сработало понимание того, что отступать уже поздно, что обратной дороги для него нет. Отступление может быть делом более опасным, чем движение вперёд, когда его поддерживает и хранит любовь Анастасии.